Koroli Yumora

Из посланий З.Гердту
Давид Самойлов

С неба дождик льет упрямо,
Землю мокрую долбя.
Почему-то, милый Зяма,
Нынче вспомнил я тебя.

Как пеёально жить в разлуке,
Как протяжен ветра вой.
И пленительные звуки
Не прольет мне голос твой.

У! Там мчиться шарабанщик,
Колокольчиком бренча!
И ко мне ты входишь, Зямчик,
Свою ногу волоча.

Нет! Увы! Все та же греза
Провела меня опять.
И угрюмо и тверезо
Отправляюсь я в кровать.

А не то бы, милый Зямчик,
Ты приехал бы домой,
Снял бы с холоду азямчик,
Шкалик выпил бы со мной.

Здесь бы в городе Пернове
С нас бы все печали прочь,
И про давние любови
Толковали бы всю ночь.

Не спи, не спи, Зиновий,
С семи до девяти.
Без всяких суесловий
Мои стихи прочти.

Любить, Зиновий, туго
Нам в шестьдесят годов.
Давай любить друг друга,
Как говорил Глазков.

Зиновий, в Дом ученых,
Я верю, ты придешь.
Порадуешь ученых,
Потешишь молодежь.

Там будут кандидаты
И доктора наук.
Которые женаты -
Возьмут с собой подруг.

Без всяких предисловий
Почти меня, почти.
Прочти меня, Зиновий,
Прочти меня, прочти.

Народная песня

По небу два сокола
Пролетели хмуро;
Первый сокол Дезик,
Второй сокол - Юра.

Озирали местность
По небу летая,
А вокруг кружилась
Соколяток стая;

Михалков и Марков,
Бондарев, Проскурин,
Каждый чей-то деверь,
Каждый чей-то шурин.

Не схотелось соколам
Так лететь высоко,
И спустились выпить...
Яблочного сока.

Александр Ширвиндт о Григории Горине:

Мы вместе рыбачим, вместе курим трубки, вместе любим одних и тех же друзей, вместе прожили тридцать лет - это срок! Когда года три назад Грише заказали в Кинофонде про меня брошюру, он с радостью согласился. Года два было ему не до нее, а потом начальство в сто первый раз спросило Гришу: "Ну?" Он сказал, что сядет за это дело на днях... Прошло еще пару месяцев, и мы, стоя с Гришей на берегу Истры с удочками в руках, в очередной раз удивлялись отсутствию клева...

"Да, - вспомнил вдруг Гриша, - меня же мучают с этой книжечкой в Кинофонде. Все равно делать нечего, - сказал мой старейший и близкий друг Горин, - расскажи немного о себе!"

В этом весь Гриша! Я люблю его. Книжки обо мне он не написал, да и не надо. Лучше я напишу о нем.

Наив и детскость Григория обескураживали всегда. Когда в Московском театре сатиры выпускался спектакль "Банкет", автором которого являлись Г.Горин и А.Арканов, ситуация была крайне напряженная. Во-первых, острая пьеса. Во-вторых, спектакль ставит молодой М.Захаров, а мощный главный режиссер должен это принять, понять степень риска для театра при сдаче МК партии и степень опасности при варианте большого успеха, когда спектакль ставит не хозяин.

Итак, генеральная! Театр и труппа как натянутая струна (это для образности) - все службы готовы, артисты на выходах, Плучек в зале, Захаров рядом с ним, на лице его написано, что "все семечки"... Нет автора! Автора нет в 11 часов (время начала прогона), нет в 11.30, нет в 11.40... Плучек обращается к половине автора в лице А.Арканова, сидящего с видом человека с улицы, случайно зашедшего перекурить в первое попавшееся по пути помещение, и сдержанно-размеренно спрашивает: "Горин, а где Арканов?" - "Я здесь", - отвечает за Гришу Аркаша, не солгав ни словом. (К чести Валентина Николаевича, следует сказать, что при своей уникальной памяти на лица, события, стихи и даты он никогда не мог и в дальнейшем отличить Арканова от Горина, сначала стеснялся этого и пыхтел, потом сдался и при каждом следующем свидании с данными авторами, а они были представлены в судьбе Театра сатиры предостаточно, всегда якобы незаметно подзывал меня к себе н шепотом спрашивал, где кто.) Когда накал катастрофы перевалил за час ожидания, появился запыхавшийся Гриша и как ни в чем не бывало стал пробираться к креслу рядом с соавтором.

Но так просто не бывает. Плучек встал, попросил внимания у худсовета, сидящего в зале, и у незначительной публики из близких театру людей, которые приглашаются на черновые прогоны специально для того, чтобы зрительски поддержать точку зрения главного режиссера на данное произведение, и вылил на удивленного Гришу огромный ушат великих мыслей о театре вообще, об уважении к труду артиста и фигуре худрука, о невозможности после случившегося непредвзято смотреть на сцену, о великих предшественниках Горина в лице Бомарше, Толстого и Маяковского. которые в присутствии Плучека подобного себе не позволяли, и об относительности перспективы дальнейшего развития Горина как писателя и тем более драматурга. После этой пылкой и гневной получасовой тирады Валентин Николаевич спросил Горина в лоб: "Вот просто интересно, что вас могло задержать на целый час, если вы знали, что сегодня решается судьба вашего произведения?" На это Гриша, с наивным изумлением прослушав всю плучековскую тираду, обиженно произнес: "Как - где? Я был с женщиной".

Наступила секундная пауза, после чего моментально успокоившийся Плучек спокойно сказал: "А! Тогда извините!" И прогон спектакля начался, ибо Плучек, живой и экспансивный человек, туг же понял, что Гриша, юный и тогда еще не женатый, не врет, и что на святое замахиваться нельзя даже во имя искусства.

Однажды Григорий Горин, Марк Захаров и Андрей Миронов отправились в гости к Александру Ширвиндту. Весна. Хорошее настроение. Входят во двор, видят: валяется чугунная батарея парового отопления. Захотелось сделать приятное другу. Берут эту грязную, тяжеленную батарею и тащат на третий этаж. Дверь открывает Ширвиндт. «Дорогой Шура, - говорит Горин, - прими наш скромный подарок. Пусть эта батарея согревает тебя теплом наших сердец...» Александр Анатольевич морщится. «Ребята, - говорит он, - шуточка так себе, на троечку. Несите батарею туда, где взяли. И поскорей!» Делать нечего. Гости, чертыхаясь, тащат проклятую батарею во двор и бросают на землю. «Чтобы шутка сработала, - говорит вдруг Марк Захаров, - ее нужно довести до абсурда». Мысль подхвачена, друзья вновь берутся за батарею и тащат ее на третий этаж. Дверь опять открывает Ширвиндт. «Дорогой Шура, - говорит Андрей Миронов, - прими наш скромный подарок!» «Вот это другое дело, - одобрительно кивает Ширвиндт, видя батарею. - Это уже остроумно, талантливо. Вносите!»